Присоединяйся к нам в соцсетях!
Я рекомендую EmoFans.Ru

Что говорят на форуме?

Нас уже: 68221 человек!

Punainen

20-11-2009
Автор: Aoi Polyurethane      

Я иногда задумываюсь – а вдруг красный цвет вовсе не красный? Ведь человека так просто обмануть… Кто навязал нам эту дурацкую идею, что это красный? Может, это совершенно не красный. Ведь человека так просто обмануть… Кто навязал нам эту дурацкую идею, что это красный? Может, это совершенно не красный. Ведь человека так просто обмануть… Кто навязал нам эту дурацкую идею, что это красный? Может, это совершенно не красный. Ведь человека так просто обмануть… Кто навязал нам эту дурацкую идею, что это красный? Может, это совершенно не красный. Ведь человека так просто обмануть… Кто навязал нам эту дурацкую идею, что это красный? Может, это совершенно не красный…

Попробуйте разрезать яблоко. Семечки – как маленькие японские девочки из третьего класса. Я всматриваюсь, и вижу, как одна улыбается мне, обняв колени, а вторая так низко наклонила лицо, что волосы почти скрывают её, но ей тоже смешно. Я оставляю яблоко на столе и поворачиваюсь к нему спиной, давая им время убежать, но когда я через минуту смотрю на срез, они всё ещё сидят в яблоке, и теперь уже почти насмешливо поглядывают на меня. Я беру нож и вырезаю обеих одним движением, сбрасывая вместе с куском сердцевины в горшок с каким-то цветком.
Четыре этажа. Тьфу ты, бред какой…как школа, ей-боХ…

«ХIII
Ханада стало рвать кровью. Уихара подошел к нему, ухватил за волосы и повернул к себе лицом. Ханада попытался вдохнуть и едва не захлебнулся. 'Ему, вероятно, и дышать-то нечем', - подумал Уихара. При каждом вдохе Ханада прижимал руку к груди, и лицо его искажалось от боли. Иприт уже успел разрушить легкие. Его воздействие усиливалось под действием тепла солнечных лучей, лившихся в широкие окна мастерской.
Ханада продолжал плеваться кровью. Уихара резко толкнул его голову вперед, и изо рта несчастного на пол хлынул мощный поток. Тело забилось в судорогах, и в руках Уихара остался здоровенный пук волос. Прилипшие к резине перчаток, отдельные волосинки были похожи на маленькие вздувшиеся кровеносные сосуды.
Судороги стали еще страшнее, и Уихара услышал хрип - словно заскрипело несмазанное железо. Всё вокруг было забрызгано алым. Из раскрытого рта умирающего побежала темная струйка. Но, несмотря на это, Ханада полз и полз к лестнице, где валялась его папка. Наконец ему удалось сесть. Чтобы хоть немного продвинуться вперед, Ханада взмахивал руками, отчего стал похож на гребца в лодке. В его движениях уже не оставалось ничего человеческого. Пытаясь подняться, он так выгибал ноги, что едва не лопались сухожилия.
Уихара не выдержал, поднял папку и протянул Ханада. Тот пошевелил губами, но понять, что он хотел сказать, не было никакой возможности. Голова его моталась из стороны в сторону. Из папки выпало несколько скрепленных между собой листов коричневатой бумаги.
- Прочтите…п-п-п-рочт… - прохрипел Ханада и указал на листочки.»


Пока я читал этот отрывок из книги, которую мне вчера дал знакомый, пожилая женщина смотрела мне через плечо. Автобус подбрасывало на выбоинах, но она всё равно пристально вглядывалась в строчки, так что я даже стараюсь держать книгу посередине, между нами, и она читала, а потом вдруг резко отворачивается к окну и я вижу, что она изо всех сил старается подавить приступ тошноты. На следующей остановке я выхожу, и краем глаза замечаю, как её рвёт в пакет с ярко-красными цветами, вижу её позеленевшее лицо. Меня сейчас не интересует это, и я даже не провожаю автобус взглядом, уходя с остановки. Четыре этажа. Тьфу ты, бред какой…как школа, ей-боХ… Кажется, успел, - у них как раз перерыв. Так…тогда ты писала, что тебя выгнали с английского, была верхняя неделя, потому что у меня была лекция древних языков… Сейчас нижняя неделя, значит, у тебя 127 группа, потому что только у этой группы есть такая пара в тот день. Странное обозначение аудиторий – впрочем, первая цифра почти наверняка означает этаж. Навстречу идёт та смешная девчонка. БоХ мой, детка, какая ж ты чОрная…меня пробивает на смех. Она ещё и слабая – мои пальцы свободно держат её запястье, но она не может выдернуть руку, хотя и делает такие попытки. Пара любезностей – я ведь должен быть вежлив. Напоследок с благодарной улыбкой сжимаю её руку ледяными пальцами. Должно быть, ей больно – на бездумном личике гримаска возмущения. Мне становится ещё смешнее, и я отпускаю её. Меня начинают раздражать эти претенциозные девочки-шпильки с явным дефектом речи, и я стою на лестнице и смеюсь в голос, чётко следя за тем, чтобы мой смех был в одной тональности, без истерических всплесков, - это должен быть достаточно низкий, авторитетный смех, приводящий в смятение. Девицы бросаются в стороны, и я, удовлетворённый, спускаюсь на первый этаж. Всего вместе - четыре этажа. Тьфу ты, бред какой…как школа, ей-боХ…

…дома я завариваю себе кружку кофе и оставляю на подоконнике. У меня уже около восьми кружек ледяного кофе. Вчера я понял, что я ненавижу свой город.

«…и, таким образом, он смог бы избежать всего этого просто сказав всю правду, всё, как есть на самом деле, но он не делает этого хотя бы из присущего ему мазохизма (да-да, он настоящий мазо в душе), лишь потому, что ему безумно нравится это лавирование на грани полного провала, хотя он и не отдаёт себе в этом отчёта, но ведь он получает истинное удовольствие, на самом пике отчаяния он достигает почти оргазмического состояния, обременённый необходимостью постоянно компилировать различные отрывки своей жизни, чтобы не сделать ошибок, когда он будет её рассказывать снова и снова, привнося какие-либо подробности, вынужден двигаться в соответствии с чуждым ему ритмом, чтобы выйти живым с площадки, степень его авантюризма зашкаливает на счётчике Гейгера, но именно этот авантюризм, слишком безумный и какой-то извращённый, словно авантюризм безработного пожарного, поджёгшего собственный дом, соскучившись по работе, именно этот авантюризм сумасшедшего не давал ему потерять связь с реальностью, каким-то непостижимым образом активизировал клетки его мозга, заставляя снова улыбаться, смотреть в глаза людям, безропотно отдававшим ему свои души, улыбаться и властвовать, постоянно находясь между откровеннейшей скукой, полнейшим упоением своей властью, тошнотворной ненавистью к себе и тягучим, вязким страхом. А ведь стоило лишь признаться себе, что он такой же, как все эти молоденькие наивные ребята, готовые на всё ради одного его взгляда. Стоило просто сказать это громко, глядя в зеркало – и он бы избавился от груза своего бытия, и стал бы самим собой, и так же примкнул бы к толпе каких-нибудь обожающих. И был бы счастлив.»

С некоторых пор меня окружают только «чОрные»… Готы, готы, готы… Я только и замечаю, что город наполнен готами и старухами. Меня тошнит от них, мне кажется, что кроме чёрного и пары оттенков коричневого из города исчезли все цвета. Самое ужасное то, что в моём городе нет ничего ярко-красного. Совершенно ничего цвета мака. Мне хочется заорать, хочется чтобы отовсюду вдруг хлестала музыка, хочется чтобы музыка была гибкими плётками, которые били бы по лицам людей, оставляя глубокие кровавые полосы, чтобы люди падали на землю, вопя и закрываясь руками, и чтобы эти плети хлестали всё больнее и больнее, чтобы выжили лишь настоящие мазохисты, которые не боятся принести себя в жертву ритму, для которых катарсис важнее шрамов на теле. Артериальная кровь ярко-красная. Мне говорят, что я болен, и скорее всего, они правы. Я не совсем Я сейчас, но это не болезнь, это просто моё изменённое состояние.
Музыка это религия. В таком случае я стану лучшим садистом в мире.
Удар. Удар. Удар. Это огромная сила. Это действительно самая большая сила на свете. Растворись в этом, это вне тебя, это наши слёзы, наша судьба…Вибрация тела, тела и мозга, всё сметёт на пути к наслаждению ритмом. Наша судьба, наши слёзы, наша судьба… Ноги из стекла… Экстаз… Агония… Это ты…забудь, что ты есть! Это ты…забудь, что ты есть! Музыки нет – тогда нет и тебя! Музыка – это религия…

Смешная девочка…Ты думаешь, ты нужна мне, да? Бедняжка… То есть, по-твоему, я сказал тебе перезвонить только потому что ты мне нужна? Ты даже не можешь по-настоящему ненавидеть себя, зачем же ты мне такая нужна? Ведь есть два типа людей – одни ненавидят себя искренне, а другие – с удовольствием. То есть нет тех, кто себя любит. Есть лишь те, кто так себя ненавидит, что доходит в этом до исступления, и тогда уже готов сожрать самого себя в припадке эгоизма, но всё же это ненависть разных форм. Во всём кроются душевные травмы…

Я сажусь неуверенно на край круглого стула…лёгкий толчок — поворачиваюсь вокруг своей оси…медленно открываю глаза…
В голове проносится тысяча мелких картинок, веер несделанных фотографий…Блики — много, много…на стене — два плаката, одна картина, в рамке — открытка…Я помню, как я рисовал Шинью, своего любимого ударника, как я мечтал быть похожим на него… Помню, как радовался, когда удавалось скачать удачный фотосет…помню, как старательно продумывал цвета, как выписывал его глаза, изгиб губ, как ложились красноватые тени на такие красивые руки… А ты сидел рядом, сидел и смотрел, как я развожу на палитре алый акрил…
Музыкант — это ориентация.

«Для тебя музыка — это…словами не передать. У тебя роман с музыкой. Она предаёт тебя, а ты её прощаешь, и у вас страсть какая-то больная…»
Это спасает и уничтожает. После очередной спетой песни я так же полон пустотой, как после твоих поцелуев, даже ещё больше и дальше — словно я в белой, идеально белой комнате, в которой не закрыть глаза и не умереть… А знаешь, что в психиатрических клиниках палаты красят не белым, а белым с добавлением чёрного…серым цветом такого светлого оттенка, что это почти незаметно… Просто если покрасить только белым, стены будут казаться сияющими, а такой вот оттенок белого, наоборот, приятен и успокаивает… Я ненавижу белый. Белый – цвет отсутствия тебя в мире.

Я сижу один в комнате, рассматривая старенький микрофон. Большая белая майка, чёрные джинсы в обтяжку, аккуратно выкрашенные чёрным лаком ногти, торчащие во все стороны ярко-красные волосы …Я ничуть не изменился, я всё тот же, твой Андо-Аой, я остаюсь таким же, чтобы помнить себя…чтобы ты время ничего не значило для нас, когда ты вернёшься…если ты вернёшься…

«Но я говорю тебе: люби, люби, люби то, чего ты хочешь, потому что любовь к этому притягивает это к тебе»

Недавно шёл первый снег.
Я был так подавлен этим фактом, что несколько дней не мог практически ни с кем разговаривать.
Он так страшно падал…как будто падает навсегда, и уже никогда не растает…снег как-то очень спокойно, быстро и уверенно залеплял окна, переулки, крыши, заставлял людей пригибаться и поднимать воротники…когда я приехал домой, на улицах уже почти никого не было, а снег всё падал и падал, хотя его было уже сантиметров тридцать, а он всё не прекращался. Мне стало страшно - обычного городского шума не было и мне казалось, что я в городе остался совершенно один.
Потом видел маленькую девочку - она сгребала снег на лопату и выкидывала его в урну.

«Здравствуй, Алекс.
Извини, что я опять вот так пропал… Не злись, я читаю все твои сообщения, и как только станет возможно - я на всё отвечу, хорошо? Тот стих ,который ты прислал самым первым - это ведь ты написал ?Он очень красивый…только не грусти, пожалуйста…я ведь говорил, что у тебя всё будет хорошо? Так вот это неправда. У тебя будет не хорошо, у тебя будет так, как можно сказать…Наверное, нет такого слова, но будет именно так, как через листок, если его сорвать совсем маленьким, прищуриться и на солнце посмотреть - вот так же будет, такое лимонно-зелёное солнце. Я это точно знаю.
Извини, мне опять немного сложно писать и говорить…Это ничего страшного, и я уже чувствую, что это почти проходит - поэтому пишу тебе сейчас, чтобы ещё быстрее прошло. Ты не представляешь ,как помогает мне твоё существование. Каждый раз я могу сказать себе:"Теперь-то всё хорошо, теперь у тебя есть друг" и мне становится лучше, намного лучше. Наверное, это и правда очень важно, чтобы после всего, что со мной было, сейчас у меня был просто друг. Сегодня я был опять в том кабинете и рассказал про тебя, и док сказал, что это хорошо, что я начал с кем-то общаться, и что это очень правильно. И ещё он сказал, что со временем у меня пройдут эти состояния, и я смогу постоянно говорить нормально. Это всё потому что есть ты, и я очень тебе за это благодарен.
Ещё раз прости за моё молчание…Я обязательно скоро отвечу, обещаю.
Надеюсь, что у тебя не происходит ничего плохого, и ты успешно сдал курсовой.
С благодарностью, Аой.»


Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь смотреть прямо на монитор. Строчки слегка плывут и качаются перед глазами, но вцелом всё не так плохо. Намеренно не хочу знать, почему так болит голова. Сейчас, если закрыть глаза и повернуться к свету, возникает чувство, словно мой мозг насквозь проткнут ярко-красной иглой… Хватит с меня…я хочу гулять по набережной, смотреть на снег и на зимнее небо и вспоминать твои глаза, голубые как небо у горизонта в полдень. Я был счастлив, и я счастлив сейчас, вспоминая ту сказку, которую ты написал ради меня. Мне никогда не делали таких шикарных подарков - целых полгода влюблённого в меня неба…
Я помню, как ты впервые сказал, что я нужен тебе…господи, вот бы и помереть бы в тот самый момент…

Что ещё?
Ещё…ещё я уже который день не знаю, что с тобой.
Иногда мне кажется, что я погружен в жидкий азот по грудь, и мне не вдохнуть, и я не плыву и почти умираю, но вот оно - сердце, оно бьётся, оно заставляет меня вспоминать…
Помнить о тебе…
Мне так жаль, мне безумно жаль…
У тебя те же глаза, когда ты смотришь в монитор, тот же голос, когда покупаешь новую пачку сигарет, ты так же натягиваешь рукава тонкого алого свитера на ледяные пальцы, а я ничего, совсем ничего не могу сделать для тебя…
Как ты? Знаю, плохо… Ты наверняка опять пьёшь по вечерам и опять много работаешь…
Зачем это спрашивать…ведь я давно знаю каждый твой день, до каждой секунды…
Тебе постоянно плохо. Возможно, это пришло бы позже, если бы в твою жизнь не вмешался я…если бы не принёс тебе цветы этой ужасной болезни души…
Последние месяцы - это ад… Он выглядит именно так: тебя сажают перед монитором, и на другом конце мира твой любимый человек, и всё, что для тебя от него остаётся - это пробелы и многоточия…
Мне так хочется написать тебе, но что это изменит?…ты всё так же будешь лежать лицом в подушку, а я всё так же буду сидеть и стискивать зубы, пока челюсти не сведёт…
Тут не помогут никакие извинения…теперь ты так же болен, как и я…тебе так же не хватает слов, так же немеет рука, так же сжимается воздух в твоей комнате и ты так же проваливаешься в азот…
…повтор одной и той же песни…
…ни за что не смотреть на твою фотографию, которая всегда перед глазами…
…ты знаешь, в последнее время почему-то вся музыка в мире - это только то, что мы слушали с тобой тот вечер…
…японская сказка про строителя моста…
Иногда мне кажется, что всё это надо вырезать из меня каким-то особо тонким инструментом. Или мне нужно переломать все кости, чтобы они срослись заново, и тогда я буду совершенно новый, и мысли у меня будут другие, и всё то исчезнет из мира. Мне так хочется забыть…мне так нужно забыть!…
Я хотел бы, чтобы меня связали и держали крепко-крепко, пока я не успокоюсь окончательно, пока всё не пройдёт… Я знаю, ты тоже хотел бы этого…тебе так же нужно забыть…Это то, без чего ни один из нас не начнёт жить дальше…
Избавляюсь с лёгкостью от любой самой дорогой мне вещи. Знаешь, я ведь и с той девчонкой поступаю так жестоко просто потому, что я посмел потерять тебя… Покупаю сигареты, закуриваю дрожащими пальцами. Я иду на учёбу и веду самые подробные конспекты, я работаю на семинарах больше всех, я беру дополнительные задания и ещё один иностранный язык. Я иду к себе в редакцию и делаю работу за весь отдел. Я прихожу домой и ору до потери голоса и сознания, отрабатывая песни любимых групп. Я сжимаю палочки – те самые, «черная пятёрка с цветком»,которые мы вместе выбирали, - играю пока не начинает сводить мышцы рук от постоянного напряжения. Я забываю себя, мир, жизнь, но единственное. чего я не могу - забыть тебя…

«В метро, когда я ехал к тебе, я видел одну девушку, которая мне почему-то запомнилась. У неё была прическа-карэ, но одна прядь была оставлена длинной, почти до пояса. Тёмно-русые прямые волосы. Белые наушники на шее. Красные очки-сердечки с черными стеклами. Фиолетовая футболка «Rape Me». Синие джинсы. Простые кеды. Самая обычная сумка. Тонко обведенные черным глаза, без стрелок, больше никакой косметики. Голубые неяркие глаза. У неё был пакет из какого-то супермаркета, просвечивала пачка стирального порошка и ещё какая-то ерунда. Она сидела и смотрела в окно, как там проносятся серые стены туннеля, как на развязках наш поезд мчится наперегонки с ещё одной электричкой. Я подумал, что я хотел бы, чтобы ты был похож на неё. Был таким же чистым и завершенным. Мне кажется, эта девушка была чем-то очень сильно расстроена, хотя это и не было заметно.»

Утром был иней и густой белый туман, который рассеялся только к обеду.
Поймал себя на мысли, что опять разговариваю с тобой, опять этот внутренний бесконечный монолог…
Взял себя в руки и сознательно попытался высказать всё, что накопилось. Заматывался в длинный чёрно-розовый шарф, любил тебя в своём воображении, плакал от бессилия, от боли…
Плача несуществующими слезами, плакал и кричал, пока кровь горлом не пошла — а никто и не видел, и я шёл с каменно-спокойным лицом сквозь клочки тумана, шёл и представлял, как отнимался бы язык позвать его в первый раз, и как сейчас я точно так же не могу, не могу позвать тебя, не могу кричать…
Люблю?
Музыка. Как-то ты спрашивал, что бы смогло мне заменить тебя. Я ответил, что ничто бы мне тебя не заменило, но я бы ушёл из реального мира в музыку. А сейчас тебя нет.
И ничего. И тишина.
«Зачем ты ему, если ты так далеко?»…

Я до сих пор иногда задумываюсь – а вдруг красный цвет вовсе не красный? Ведь человека так просто обмануть… Ведь человека так просто обмануть… Ведь человека так просто обмануть… Ведь человека так просто обмануть…

Советуем прочитать еще публикации по теме:

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Rambler's Top100